Владислав, мастер смены химзавода
Давай я небольшую предысторию расскажу? Зовут меня Владислав. Я мастер на химическом заводе. Последнее место работы.
Образование – высшее химическое. Опыт работы 10 лет. Работал технологом, мастером, аппаратчиком, в основном на предприятиях химической промышленности.
Как всё начиналось? Учиться в школе я начал еще в советское время, в школе и воспитание получил, соответственно, тоже советское. Когда я в середине 90-х годов оканчивал школу, у меня была в голове довольно стандартная для советского человека программа: окончил институт, потом пошел работать, причем работать на производство. Отец работал в автобусном парке механиком, мама работала врачом-кардиологом. И схема эта была довольно очевидна для меня. Кто-то из учителей (по-моему, по экономике), спросил о моих творческих планах. Мне тогда химия очень нравилась. Лаборатория была дома. Здесь жило четыре человека в коммунальной квартире. Серная кислота под столом стояла. Хлор получал в ванной… В общем, мне это было очень интересно. И учитель по экономике говорит: «А какие твои творческие планы?» Ну а я, значит: «Закончу институт, потом на завод пойду». Она говорит: «А ты знаешь, это всё уже, не
работает такая схема», – девяностые годы были. «Почему не работает? У меня родители так и делали, и вообще, это нормальный ход, как мне кажется», а она говорит: «Нет». Я то ли заупрямился, то ли что-то еще, но мне как то запало в сердце то, что надо, наверно, всё-таки делать, как я хочу, а не как мне говорят.
Я поступил в институт. Через пять лет его закончил. Это довольно серьезный институт, химический факультет МГУ. Интерес к науке в ту пору у меня пропал. То ли мне учится надоело, то ли получил негативный опыт от работы на кафедре, но… Не то, что негативный опыт… В науке такая особенность: ты работаешь, работаешь, результата всё нет, нет и нет. В науке даже отсутствие результата является результатом. Например, отработал ты какую-то систему и ничего там не нашел нового. Ну ладно, будешь отрабатывать другую – и так далее.
А мне вот это не очень понравилось. Хотелось, чтоб результат был, вот он, сразу. Основная масса моих сверстников начала продолжать свое образование, люди пошли в аспирантуру, а я думаю, давай пойду в производство поработаю, как я пять лет назад и хотел. Ситуация была в ту пору не то, что сейчас. Работу в Москве найти было можно, искал я её следующим образом. Открыл журнал "Желтые страницы", список телефонов – в фильме «Терминатор» помните, когда он приезжает, открывает, ищет нужного человека. Нашел в справочнике список телефонов химических предприятий Москвы. И довольно быстро нашел там НПО «Фомос», которое занималось изготовлением фотопленки. Т.е. это не к тому, как у меня жизненный путь на производстве начался, а к тому, что 10 лет назад в Москве было довольно много предприятий, химических и всяких других. Работу по специальности не сложно было найти.
Я ездил по Москве, заходил в какие-то проектные институты, которые мне могли бы дать работу, на предприятия, которые тогда еще действовали. Было из чего выбирать. Конечно, специалисту после института нужен опыт, предложить по деньгам много не могли, но тем не менее начал я работать инженером- технологом. После этого я работал еще на других предприятиях, но основное, что хочу сказать – через 10 лет основная масса тех мест, где я работал, прекратила своё существование как действующие производства. На месте фотофабрики после передела сфер влияния сейчас находится банк, нижние этажи которого отданы, в том числе и мой кабинет, под какое-то кафе или ресторан. Один из заводов, кровельный завод, где я работал аппаратчиком, тоже прекратил работу; часть оборудования вывезли в Смоленскую область, очень хорошего оборудования – современного немецкого, которое до сих пор не могут там запустить уже на протяжении четырех, даже пяти лет. И на этом месте просто сдается земля в аренду, наверное, в ближайшее время будет что-то построено, жилье или офисный центр. Что еще… Предприятия, которые действуют, расположены вне Москвы. Они как работали, так и работают, и в Москве им
не место. Вышло так, что в Москве осталось наверно три крупных химических предприятия. Это нефтеперерабатывающий завод в Капотне. Это фабрика «Свобода», которая переживает сейчас тоже не лучшие времена – там идет переакционирование или что-то еще, но тем не менее, фабрика делает продукт, который пользуется спросом по всей стране. Это кремы, мыла и так далее. И химический завод им. Войкова, в котором я сейчас работаю. На этот завод я устроился три года назад, после того как поработал офисным технологом. Тогда я понял, что в офисе мне работать совершенно неинтересно, нет той динамики, которая была на производстве. Это основная причина, которая заставила меня эту работу искать. Попал я туда, на химический завод, довольно удачно, потому что когда я увольнялся из офиса, случился кризис экономический всем
известный. И в тот день, когда я получал трудовую книжку, генеральный директор собрал всех сотрудников и сказал, что сейчас будет сокращение. Люди шли за расчетом, не желая расставаться со своим местом работы и смотрели на меня с завистью, потому что завтра я выходил уже на другое место работы.
Ну и на следующий день я уже работал мастером, непосредственно с людьми, чем я раньше не занимался, потому что работа мастера отличается от работы технолога и аппаратчика, прежде всего тем, что у тебя есть коллектив, которым ты руководишь. А это уже своя специфика, потому что ко всем нужен свой подход.
Изначально, возвращаясь к истории этого химического завода, у него более чем 120-тилетняя история… Когда-то здесь еще не было Москвы, а была деревня. Промышленник выкупил земли и построил небольшой цех. Делали серную кислоту здесь, потихоньку производство развивалось, пришла советская власть, завод укрупнялся, расширял свой ассортимент и делал химические реактивы, коагулянты – вещества для очистки воды (я сейчас работаю как раз в цехе коагулянтов), занимался изготовлением соединений из драгметаллов. Назвали завод в честь революционера Войкова. Войков участвовал в убийстве царской семьи, он отвечал как раз за то, чтобы серной кислотой уничтожить трупы. Серной кислоты на заводе навалом. А посреди завода стоит памятник Войкову, на постаменте из листов нержавеющей стали. Заводчане говорят, что это памятник Черному Химику, когда непосвященные люди приходят, и этот памятник у нас стоит до сих пор.
Начал я работать мастером. А, еще хочу вот что сказать… Специфика химического производства в Советском Союзе и потом уже в России следующая: в 70-х годах 20-го века началось активное строительство предприятий химической промышленности, потому что технология шагнула
вперед, первые пластмассы начали делать… И на этих предприятиях активно использовался труд заключенных. Потому что не всякий пойдет на эту работу – работа грязная, тяжелая и вредная. У меня на заводе остались старожилы, которые там работали в то время (мои подчиненные, аппаратчики) и они рассказывали, что в советское время контингент был тот еще. В общем, туда
шли те, кого не брали на другую работу, а поскольку в советское время не работать было нельзя – стопроцентная занятость, иначе тебя за тунеядство посадят, то приходили сюда уже люди, кто отсидел, алкоголики, наркоманы, антисоциальные элементы…
– Вредность там шла?
– Вредность там шла по первой категории, она в принципе идет и сейчас, хотя в 2008-м году Минздрав соцразвития во главе с Голиковой придумал постановление об аттестации рабочих мест. Оно заключается в том, что, например, был у тебя раньше вредный цех, а теперь руководство должно сделать всё, чтобы он был не вредным. Это требует определенных вложений – вентиляцию сделать, какие-то ограждения защитные, переоборудование производства по большому счету, а естественно, никто этого не делает, потому что очень дорого. И вот приводится комиссия в неработающий цех, делаются замеры воздуха, шума освещения. А цех не вредный, он же не работает. Потому что, если бы делали аттестацию по всем правилам, его надо было бы цех
закрыть. Это не выгодно никому, в том числе работникам. Работники, с одной стороны, относятся с пониманием, иначе бы просто они остались без работы, если бы цех закрыли, а с другой стороны, они лишились льгот, которые были. Ну, вот в частности, у нас это дополнительные дни к отпуску, которых теперь после аттестации рабочих мест не стало. Еще рабочее время. Если раньше 7 часов был рабочий день и часовой обед, то сейчас, по идее, восьмичасовой рабочий день, но у нас пошли навстречу работникам, всё так и осталось по большому счету, семь с небольшим часов рабочий день. Обед – у нас нет такого, чтоб по часам прямо – в рельс постучали и пошли… Бывает, что день ненормированный, бывает, что задерживаешься или без обеда работаешь.
Вот, начал я управлять своим трудовым коллективом. Я просто еще раз напомню, что в советское время на таких предприятиях использовался труд людей отверженных, и отношение к этим людям осталось такое же до сих пор. Хотя сейчас контингент сменился, т.е. приходят довольно образованные люди, аппаратчики нашего процесса – он всё-таки высокотехнологичный. Мы
делаем коагулянты, вещества для очистки воды. У нас три производства. Это производство кристаллического продукта, сульфата алюминия. Производство очень старое, я там как раз командую так негласно: у нас распределение инженерно-технических работников идет по производствам, несмотря на то, что я могу на любом их этих трех производств работать, я в основном курирую этот цех, который как в 69-м году был запущен, там никакого переоборудования не производилось, и много тяжелого, неквалифицированного и вредного
труда. И два современных цеха, которые делают жидкий и сыпучий продукт. Многотоннажный синтез, Водоканал цистернами возит нашу продукцию и сыпучий продукт, который в мешки затаривается по 25 килограмм. Крупнотоннажное производство со своей спецификой…
А я вот как раз заведую тем "олдскульным", скажем так, производством, которое не менялось на протяжении долгого времени и где работают люди, которые отработали несмотря ни на что по двадцать – тридцать лет во вредных условиях, испарениях серной кислоты, где основное орудие труда – это лом, кувалда и лопата. Так вот, они в этих условиях работают и работают «вопреки» на
самом деле. Потому что по их рассказам, в советское время текучка была очень большая. Ну, во- первых, это нестабильный коллектив, в том плане, что есть у человека три срока – ему четвертый срок получить невелика проблема. Ну и он ушел в тюрьму. Или женщины почему-то трудно переносят эту атмосферу серной кислоты, очень многие болели, онкологическими заболеваниями в том числе. Тогда были боʹльшие объёмы производства, и в цехе народу было побольше,
несмотря на то, что в 69-м году производство было запущено, онопринципиально не изменилось. Но усовершенствования делались. Усовершенствования оборудования, которые делали сами рабочие, не техотдел, а рабочий решил, что у него на срезывающей машине, которая режет плав кристаллический, надо не три ножа поставить, а четыре. Эти ножи будут резать мельче, и аппаратчик меньше будет махать кувалдой, чтобы куски вот эти разбивать. Хорошо. Если начальство было более-менее умное, оно давало добро на это дело, прикрепляя сварщиков этому рабочему, который делал нож, слесари ставили нож на машину, и труд облегчался.
Так постепенно эти усовершенствования привели к тому, что из рабочей смены в пять человек смена сократилась до двух человек. То есть люди справляются, конечно, им где-то стало сложнее, где-то стало проще, но, тем не менее, рабочие работают на сделке и для того, чтобы больше получить, зачастую ты работаешь и без обеда, больше бегаешь, тратишь сил и энергии. Сделка – она, с одной стороны, хороша тем, что отсеивает тех людей, которые работать не хотят, а с другой стороны, это погоня за длинным рублем – человек просто гробит своё здоровье и идет на какие-то технологические нарушения. Как это было на шахтах. Когда были случаи аварии, выяснялось, что чтобы хорошо заработать, человеку приходилось идти на то, чтобы датчики отключать, которые на
метан реагировали…
– У дальнобоев есть такое понятие – «раскрутить фуру»: снять ограничение скорости…
– Да, то есть люди поставлены в такие условия, что у них есть возможность заработать, но сделать это уже за счет нарушения техники безопасности. Есть организации, которые за этим следят, но работодатель стремится, конечно, скрыть то, что происходит у него на предприятии и ему тоже выгодно, чтобы больше производили продукции.
Производство, оно так или иначе работает. Это химический завод, он находится на территории Москвы. Я считаю, что его первым делом надо было выводить, потому что на предприятии находится запас серной кислоты, соляной кислоты, это не секрет ни для кого. Всё это, если произойдет какая-то разгерметизация, накроет ближайшие районы. Почему завод работает, я не знаю. Почему его не вывели в первую очередь. Наверно все-таки потому, что наша продукция
пользуется спросом, а очистка воды – имеет стратегическое, в общем-то, значение. Хотя можно было бы организовать таким образом, чтобы вещества, которые мы производим, где-то складировались, а само производство было подальше от людей… Но, тем не менее, оно вот функционирует.
Что сказать о специфике работы мастера? Мастер должен уметь делать всё, что умеет делать аппаратчик и плюс к этому, собственно, аппаратчиками руководить. Аппаратчик – это низовой работник. Рабочий на химическом предприятии. Бывает четвертый разряд у него, пятый разряд, есть старшие аппаратчики. Над ними стоит непосредственно мастер, а над мастером – начальник цеха. Надо уметь делать всё, что умеет делать аппаратчик, потому что иногда приходятся заменять людей; бывают всякие обстоятельства – кто-то заболел, кто-то запил, хотя вот на этом предприятии ведется довольно интенсивная борьба с пьянством, чего не скажешь про советский период работы завода, когда алкоголизм здесь был узаконен. На заводе использовался спирт
синтетический, и добыть его не представляло никаких сложностей. Просто доходило до того, что и идет труба по заводу, подъезжает автопогрузчик, сшибает эту трубу. Пока слесари придут и ликвидируют течь, работники нальют себе несколько фляг сорокалитровых и спрячут. В цехе всегда стояло ведро синтетического спирта, из которого просто кружками пили. Сейчас, к счастью,
этого нет, поэтому стало меньше травматизма. Это всё из рассказов людей, которые раньше работали. Конечно, я диву даюсь, как все это происходило, как можно было этими людьми управлять. Были и драки. Рассказывали случай, когда пытались по итогам одной такой пьяной драки мастера утопить в бочке с серной кислотой. Это было, и этого, я, к счастью, не застал. У меня отношения более адекватные со своими подчиненными.
О тех людях, которые работают. Много приезжих, которые в Москве обосновались. Если говорить о сознательности рабочего современного, то если говорить о молодых людях, многим ничего не стоит в том случае, если они нашли лучшую зарплату, не задумываясь уйти из рабочего в менеджеры, например. Это вполне нормальная современная практика. Был случай у меня, что квалифицированный рабочий, которого не хотелось терять – он просто уходил в автосалон на должность менеджера. На боʹльшую зарплату. И абсолютно его это не напрягало. Старшее поколение – оно говорит, сколько похерено в Москве всяких предприятий, вспоминают праздники Первомая, на которые ходили. Не так, как сейчас, из-под палки, а действительно это был праздник для людей. И вот эти работники как раз являются хранителями производственной этики, традиций, которых теперь нет. Есть люди, которые не один десяток лет работают лет на предприятии. У меня был работник (он, правда, сейчас всё-таки ушел на пенсию), сорок лет человек отработал. Он работал главным механиком, начальником коммерческого отдела, диспетчером и закончил свою карьеру слесарем-ремонтником. И до последнего не хотел уходить. Пока в работе – есть какая-то динамика. А что ему делать дома?
А молодежь…Такой сознательности… её нет. Наверное, потому, что не было опыта, потому что нет этих предприятий. И опять же потому, что, так или иначе, работа тяжелая, а одно дело лопатой кидать продукцию, чистить какую-нибудь ёмкость в течение дня по колено в слабокислом растворе, в средствах защиты, а совсем другое дело – в костюме в автосалоне с клиентом общаться или, например, за компьютером сидеть в офисе. А сознательных людей – наверное,
человек на двадцать, из тех, кто уволился, из молодых ребят, работавших под моим началом – один только пошел в ту же самую Капотню работать. То есть, такой вот сознательности нет, она есть больше в старшем поколении, которое не видит себя без производства. Понятно, почему старики себя не видят – потому что, во-первых, их на другом месте никто не ждет, во-вторых, они ничего кроме этого не умеют. О своей работе они отзываются гораздо лучше, чем то поколение двадцатитрех – двадцатипятилетних молодых людей, которые под моим началом работают. Возможно, на других предприятиях это не так. Вспоминая, например, мою работу на заводе по производству кровельных материалов – там молодые люди работой своей дорожили, потому что
там было другое отношение с коллективом. Там, на рубероидном заводе (я работал там аппаратчиком в течение трех лет) каждый мой шаг вне рабочего времени, какая-нибудь переработка, она оплачивалась. Сейчас делается всё для того, чтобы этих денег не заплатить.
– Почему ты ушел оттуда?
Я ушел с рубероидного, потому что он прекратил свое существование. Там была нормально работа организована. А здесь нет этого стимулирования. Возможно, если бы это стимулирование было, это было бы залогом успеха. Если человека стимулируешь, то он начинает работать лучше. А если ты жмёшь каждую копейку и стараешься его как-то обмануть, то нет стимула работать. В связи с этим человек всячески старается от работы уйти.
Но это начинается уже моя головная боль. С меня требуют, чтобы я заставил работника работать. Я своим подчиненным всегда говорю: «Вы взрослые люди. В Москве работу найти можно. Я вас прекрасно понимаю. Но пока вы находитесь под моим руководством, я с вас буду требовать за эту работу. Потому что, если вас что-то не устраивает, вы – взрослые люди, вы можете найти себе другую работу. Но если вы здесь – извольте работать, потому что я за вас вашу работу делать не буду, я нахожусь с вами в одних и тех же условиях». Зачастую приходится, да, проводить вот такие беседы и требовать с людей, чтобы они что-то делали. Потому что, если нет контроля, человек расслабляется.
– Какая у них реакция происходит на такие разговоры?
– Конфликтов серьезных в моем цехе не бывает. Люди, как правило, относятся с пониманием, я же с ними по-человечески разговариваю. Иногда приходится общаться на повышенных тонах, но люди работу свою делают. Хотя постоянно требуется контроль. Если бы человек был бы стимулирован, этот контроль был бы меньше.
– Какая-то попытка борьбы самого трудового коллектива за улучшения условий
предпринимается?
– Профсоюз в советское время был, но чем занимался этот профсоюз? Путевку раз в год со скидкой выпишет, ребенка работника в заводской детский сад пристроит… По условиям труда разговоров не было.
Два года назад потребовалось выбрать уполномоченного от трудового коллектива по охране труда. Предложили мне заняться. Мне была выдана бумага с описанием моих прав и обязанностей и бланки. На бланках было написано: «Представление уполномоченного по охране труда». Если я замечал какое-то нарушение, я оформлял бланк, описывая нарушения, ставил подпись и нес техническому директору. То есть я с техническим директором непосредственно работал. Один раз только с генеральным директором пересёкся.
Какой был характер нарушений? В основном – необеспечение средствами защиты. Были задержки с выдачей средств защиты, в силу разных причин; зачастую – то директор хочет сэкономить на этом, то коммерческий отдел затупит, то охрана труда…. А отдел охраны труда и представитель по охране труда от трудового коллектива, то есть я – это не то, что конкурирующие
организации, это мои враги. Потому что отдел не следит за охраной труда. А я, как находящийся в трудовом коллективе, получающий фактически одни и те же перчатки и одно и то же хозяйственное мыло, что и мои рабочие, нахожусь в курсе дела. Человек, который этим занимается в охране труда, свои функции не выполняет… Ну, он ездит по организациям различным, Ростехнадзор, учебные комбинаты, решает какие-то вопросы. А в цехе я его не вижу…
Ну и какие-то нарушения совершенно дурацкие, например, в административно-бытовом корпусе поставили решетку на лестнице. То есть если лифт сломается и случится пожар, ты не выберешься из раздевалки. Естественно, я пишу представление. Говорю, что, если сейчас эту решетку не снимут, бумага отсюда пойдет в Ростехнадзор, и, соответственно, принимают меры. Выдача средств защиты – она стабилизировалась. Люди у меня обеспечены, свое они получают. Нормы есть. Например, аппаратчик получает у меня в месяц три пары перчаток х/б, две пары перчаток резиновых, четыреста граммов мыла и сто граммов крема для рук.
Если говорить о заработной плате… В моем представлении, здесь определяется всё спросом на товар. И заставить работодателя платить больше, насколько это возможно… Да, здесь идет борьба, что называется – каждый сам за себя. Например, мы вот, мастера, собрались, видим, что наша зарплата не сильно отличается от зарплаты аппаратчиков, пошли к техническому директору.
Сказали: «Вы имейте в виду, что при таком отношении к делу, вы коллектив растеряете». Через какое-то время прибавили, но не на существенную сумму. Для себя лично я этот вопрос решаю так: пока я здесь работаю, если я не нашел какой-то другой вариант, я буду здесь работать. Если я нахожу какой-то лучший вариант, я молча уйду и ни на какие предложения уже по заработной плате я реагировать не буду. Пусть это будет уроком для работодателя. Но одно дело – это я; мне нет 35 лет, я работу могу найти, а другое дело – это те люди, которые там работают давно и которым другая работа-то и не светит. Они могут пойти, кинуть заявление, сказать, что я, мол, уйду, но, как правило, заявление забирается обратно. Человек продолжает работать. Возможно, им дадут какое-то небольшое количество денег.
Как удалось повысить заработную плату какое-то время назад: начальник цеха пришел к руководству, показал десять заявлений от аппаратчиков, сказал: «Вот эти заявления, если вы сейчас не перемените своей политики по поводу заработной платы, я им дам ход. У меня уйдет пятая часть коллектива». Только после этого начали как-то шевелиться.
Да, это не коллективные действия. Что может сделать трудовой коллектив? Поскольку это химическое предприятие, так или иначе, за техникой безопасности следят. Да, люди работают в тяжёлых условиях. Но здесь возможен диалог. Сказать, что давайте как-то оптимизируем производство… Хотя на это тоже с трудом идут, но если давить, если есть инициатива, то ты
можешь облегчить себе труд, например, прийти с каким-нибудь конструктивным предложением по изменениям условий труда. Это сделать можно. Хотя работодатель этого не хочет делать, конечно. Его всё устраивает как есть.
Но прийти к нему и сказать – мы будем бастовать, если нам не повысите зарплату на 20%, этого нет, этого не было. Приходится действовать вот такими окольными путями.
– Это невозможно, потому что, грубо говоря, спрос на продукцию этого не позволяет делать или то, что у людей нет такого опыта?
– Что касается опыта, то надо учесть, что вообще люди сами по себе очень инертны. Несмотря на то, что сейчас появился интернет, какие-то такие движения вперед по массовому сознанию людей, при желании можно поднять все документы…но нет этого желания. Проще гундеть и говорить, как всё плохо.
Если ко мне обращаются с просьбой найти какую-то информацию, я это делаю. У меня был конфликт по поводу лечебно-профилактического питания. Там были некоторые затыки с этим. Я поднял документ, вышел на руководство, и мы более-менее выработали схему выдачи этого питания. Работникам вредных производств кроме молока еще выдается лечебно- профилактическое питание. В частности, в моем цехе. Тут работают с серной кислотой и гидроксидом алюминия. В большинстве своем люди инертны. Это всё идет на уровне разговоров. Покричали и разошлись. Хотя, возможности, я думаю, есть.
– Назначение уполномоченного по охране труда – это была инициатива начальства?
– Да, это была инициатива работодателя. На предприятии такого ранга как у меня, он просто должен был быть. Но почему-то его не было. А тут пришла разнарядка. После, наверное, очередной комиссии. Работодателю этот человек не нужен. Я для него как шило в заднице. Несмотря на то, что я не решаю глобальных проблем, тем не менее, я доставляю очень много хлопот. Коммерческому отделу, охране труда, которая должна этим заниматься, техническому директору. Несмотря на весь мизер тех проблем, которые я решаю. Это не профсоюз. Еще раз повторяю, по заработной плате подвижек таких нет. Я считаю, она не соответствует той работе, которая делается, потому что люди работают реально в очень плохих, очень тяжелых и вредных условиях, и те деньги, которые они получают, это не большие деньги. Хотя по сравнению с
другими производственными предприятиями, которые еще остались в Москве, зарплата в 30-35 тысяч, на этом уровне, она считается неплохая.
Знаешь, всё познается в сравнении. Я не общался с рабочими из других стран. Но я общался со специалистами инженерно-техническими. Работал на пуско-наладочных работах. Со специалистами, которые решают определенные задачи на производстве, наладчиками, людьми, которые организовывают новые производства на Западе и у нас. Я видел этих людей в работе, российских спецов и зарубежных. Работал и с теми и с другими на одном и том же оборудовании.
Люди на Западе за свою работу получают, наверно, раз в семь-восемь больше, чем специалисты того же профиля у нас.
– Такой вопрос: как ты думаешь, в чем причина этого?
– Причина… сложно сказать. Потому что я видел, как они работают, но я не видел, как они живут. Может у них налоговая база отнимает 50% зарплаты, что очень может быть. Зная производство здесь и на Западе, общаясь с ними, делая у них какие-то заказы на оборудование, можно сказать, что мы очень здорово отстали в плане оборудования и технологий. Очень сильно. И по большому
счету, процентов пятьдесят предприятий, что есть у нас – проще их сравнять с землей и построить новые, чем модернизировать. Мне непонятно, например, почему у нас, где страна нефте- и газопроизводящая, нефть стоит столько, что люди не имеют доступа к этим ресурсам. Но это скорее вопрос политический… Если возвращаться к производству, я могу сказать, что у нас много
нетехнологичных производств. И пошло это еще с советских времен. Никто не хотел этого менять. Потому что не было конкуренции. Конкуренция появилась только в 90-х годах. Мы эту борьбу проиграли, ну, за исключением ВПК. Конечно, стали строить новые предприятия, и они строятся до сих пор (в Клину построили стекольный завод, где смена состоит из пяти человек, полная автоматизация, и это крупнейший в Европе завод) и продолжаем проигрывать до сих пор, потому что предприятия перестают существовать. Основная масса вот этих похеренных заводов, в том же, например, Клину – «Клинхимволокно» или «Фомос», где я работал инженером-технологом – это жертвы рейдерского передела. Передела собственности. Пришли люди с автоматами и сказали, что теперь это будет наше. Потом было несколько судов, которые хозяева проиграли, и всё.
Производство – вещь очень сложная. Я могу понять, например, хозяев завода, которые сдают производства свои в аренду. Это гораздо проще, чем заниматься производством, чем тянуть завод. На «Фомосе» на том же, который сейчас прекратил работать, тоже куча площадей сдавалась в аренду, но эти деньги шли для того, чтобы как-то компенсировать провалы финансовые оттого, что продукция не очень востребована и так далее. Но все равно этих арендных денег не хватало. Мы за счет чего держимся? За счет того, что город не может без
коагулянтов, то есть это стратегическое сырье. Несмотря на то, что это акционерное общество, то есть оно ни разу не государственное, здесь частный капитал. Есть дочерние предприятия в других городах. Которые, рано или поздно, я так думаю, возьмут на себя функции нашего завода. И просто у нас «Мосводоканал» будет складировать продукцию. Завода не будет нашего, а будут
возить, например, из тех же Чебоксар или Костромы.
А по конкурентоспособности я могу сказать, что такая же продукция, произведенная в Китае, даже в Индии и привезенная сюда, будет дешевле, чем мы ее делаем здесь. Потому что заложено очень много всяких накладных расходов. Вот мы вернулись к бензину, который почему то у нас стоит столько, сколько он не должен стоить. Когда я работал на фирме, которая производила
средства защиты, мне понадобилось заказать латунную втулочку резьбовую, для того, чтобы потом ее монтировать в маски сварщика, чтобы потом можно было стекло защитное прикрутить. Несколько тысяч таких резьбовых втулок надо было мне заказать, и я предприятий десять российских обзвонил, и они мне за втулочку давали цену от 15 до 25 рублей за штуку. Я пошел на выставку, нашел там индийского производителя, который дал мне цену с доставкой – пять рублей. Ну они что, себе в убыток будут работать? Почему они могут делать за пять рублей с доставкой, а мы нет?
– Может дело цены рабочей силы? То, что там люди за очень маленькие деньги это делают?
– Нет, потому что в себестоимости цена рабочей силы не очень велика. Основа – это сырье. А латунь, я думаю, она в России и в Индии стоит примерно одинаково. Дело не в рабочей силе. У индийцев – у них очень специфичный подход к работе. Мне знакомый рассказывал, что если индийцу нужно вырыть яму, он обязательно себе помощника найдет, даже если справится один. Один будет копать, а второй смотреть и давать ему советы.
Я думаю, во все наши энергозатраты, транспортные расходы, затраты на сырье, заложены очень большие цены. От которых можно избавиться…
– В том числе, наверное, коррупционная составляющая…
– Безусловно, без которой тоже никуда. Насколько она велика? Я думаю, она существенна. Дело в том, что вот построй сейчас здесь какое-нибудь предприятие, эффективное действительно – человек просто со стороны. Так вот, он его не сможет построить. Потому что он создаст такую конкуренцию, что придет какой-нибудь директор со старого советского предприятия, для которого он живой конкурент. А у советского директора есть какой-нибудь контакт, допустим в Администрации. И нового задавят просто. Какой смысл живого конкурента иметь? Производство, к сожалению, неэффективно. И эта проблема тянется еще с советских времен, как мне кажется, за счет того, что не было конкуренции.
Как в моем цехе в советское время работали? В реакторах делается плав, потом он сливается на стол кристаллизатора и потом срезается машинами. В случае, если плав был некачественный, сварен был плохо, мало ли (женщина, которая сливала серную кислоту с гидроксидом алюминия, она что-то там перепутала, ошиблась), когда его выльешь на стол – там будет куча грязи, его не срежешь просто. А грязь – это уборка, уборка – это лопата, это лом. Естественно, те люди, которые занимаются срезом этого плава, они недовольны, зачем им это надо? Так в советское время они могли позволить себе два этих реактора, два по восемь тонн, вылить в промканализацию. Сейчас за такую инициативу меня в лучшем случае уволят сразу же, а в худшем – еще и на деньги поставят…
– Такой вопрос. В период индустриализации создавали довольно передовые предприятия. Естественно, в условиях становления новой социалистической промышленности никакой конкуренции не было. Может, существовали какие-то другие механизмы помимо конкуренции, как ты считаешь?
– Во-первых, целые заводы закупались на Западе, все-таки. Было конечно своё, но, например, машиностроительное оборудование продолжали закупать вплоть до конца 80-х годов…
– Станкостроение, тем не менее, существовало…
– Но ты знаешь, подольский станок и немецкий станок – это две большие разницы. Станкостроение, да, оно существовало, но опять-таки, оно не выдерживало конкуренции. Но мы работаем на советских станках, не от хорошей жизни, конечно. Ты посмотри, как сейчас вождь Северной Кореи приезжает куда-нибудь на своем паровозе, так свита его снимает своими
камерами, допотопными еще. Не какими-нибудь там цифровыми… Наверное, Ялтинскую Конференцию такими же снимали. Нет конкуренции, и они с этими вот камерами, нормально. Здесь примерно ситуация такая же. Как только появилась возможность закупать другие станки, естественно, стали закупать их. Качество нашего машиностроения, оно было качественно только в одной отрасли – в оборонке. Потому что вот здесь была конкуренция как раз. Конкуренция естественная, между Западом, Америкой, например, и нами. Гонка ядерных вооружений. Это и есть живая конкуренция. Естественно, надо обладать качественным оружием. А внутри страны ее не было. Это не основополагающий был момент.
Вот у нас есть одно из дочерних предприятий в городе Кострома. Там тоже делают коагулянт. Там производство налажено совсем по-другому. Аппаратчик там не бегает как у нас, как сумасшедший, без обеденного перерыва. И получает вроде более-менее нормально и, продукция качественная. Вот как этого добились? Всё, говорят, очень просто: «Мы были поставлены в такие условия, когда вокруг нас были одни сплошные конкуренты. Для того, чтобы у нас брали нашу продукцию, нам пришлось какие-то сделать усилия для этого. А у вас в Москве «Мосводоканал» брал всё подряд, что вы ему отгрузите». Так и было.
А когда я пришел только устраиваться сюда на работу, я попал как раз под эту компанию…Борьба за качество. Потому что надо было выровнять качество продукции, за которым никто не следил. Худо-бедно мы его выправили. Так или иначе, оно стало получше. Естественно, бывают сбои. Потому что оборудование старое и там ничего толком не поменяли. А до этого, пока не было конкуренции, всех это устраивало, десятками лет. 16 тонн в канализацию вылил, а потом по
итогам месяца по тоннажу можно было выровнять. Ты же не 16 тонн делаешь, а 10-15 тысяч. Но сейчас ведь никто этого не даст сделать. Потому что это сырье, это не плановая экономика, живые деньги. Там где-то пять с половиной тонн гидроксида алюминия – мне лет 10 придется работать потом, чтоб оправдать, работать бесплатно. Раньше завод мог себе это позволить.
– А как тогда объяснить совсем другой уровень обеспечения, социального, образования, медицины, жильем, притом, что всё было вроде как расхлябано, многое можно было себе позволить при условиях отсутствия конкуренции?
– В советское время?
– Какой-то же доход существовал. Если сегодня нам говорят – с первого сентября платите за школу. Уже многие учатся в ВУЗах платно. А тогда, если все это было так расхлябано, откуда-то ресурсы на все это оставались.
– Ну ресурсы, они были фактически такие же как сейчас. Мы же нефть продавали. Мы могли себе многое позволить.
– Но сектор нефтегазовой занимал не такой процент в экономике, какой сегодня, да и нефть стоила намного дешевле.
– Когда кризис разродился нефтяной в мире, так мы в брежневское время вообще жили – кум королю. Мы могли себе позволить и в братских странах революции делать, в Африке, и закупать продовольствие и содержать неэффективные производства и в военную сферу деньги вбухивать. Но это были не заработанные деньги. Я могу судить по своему предприятию. Как это было на
химзаводе. Страна дала план, ты будь любезен. А какими силами и средствами? Я думаю, там и плюсовали этот тоннаж…
Качество продукции стало лучше сейчас. Кроме всего прочего, ко мне в цех добавили такую функцию, как переработка отходов. У меня три производства, одно из которых дает отходы. Которые некуда девать, но они содержат алюминий. В серной кислоте – там можно растворять практически все подряд, и я вот кроме всего прочего, их перерабатываю. На качество это в лучшую сторону никак не влияет и усложняет работу. Но, тем не менее, как-то мы даем продукцию, отслеживаем качество. Если оно ухудшается, то достается мне по голове от ОТК, от дирекции.
– Вопрос – как относятся рабочие к мастеру у тебя на заводе, как представителю администрации? Потому что я много слышал историй с различных мест работы о конфронтациях различных, иерархии. Это зависит от места?
– Здесь зависит, конечно, от места. От людей. От специфики работы. Ну и от человека, который непосредственно работает мастером. У меня с трудовым коллективом конфликтов нет, и я этим горжусь. Потому что я, во-первых, могу делать то, что делают они. Меня ввести в заблуждение по технологическому процессу никто не может. Потому что я встану за тот же реактор или за срезывающую машину и сделаю точно также, а то и лучше. Во-вторых, я налаживаю контакт между подразделениями. Например, у нас есть конфронтация некоторая между слесарями и аппаратчиками. Аппаратчики обвиняют слесарей в том, что они не хотят делать ремонт своевременно, а слесари обвиняют аппаратчиков в том, что они оборудование гробят. Я выступаю посредником. Организовываю ремонт. Если ремонт не будет своевременно сделан, то человек денег не получит. В-третьих, (это, конечно, небольшой вклад в производственный процесс) должность моя, уполномоченный по охране труда, то есть я интересы рабочих так или иначе могу
защитить. Например, они напишут какую-то бумагу о пересмотре расценок. Или даже вот с отпуском что-то решить, выйти пораньше. Я им помогаю по возможности. В этом плане проблем не возникает.
К ним у меня есть претензии, безусловно. Есть ленивые люди, которые не хотят работать. Я им об этом так и говорю. Естественно, им это не нравится. То, что от них что-то требуют. Я тоже не безгрешен. Я могу потребовать то, что может и не стоило бы требовать. Если мне надо выполнить какую-то технологическую задачу, не в нарушение техники безопасности, конечно, но потребовать от аппаратчика какой-то сверхурочной работы. Он это не захочет делать. Но бывает и так, что трудно заставить делать то, что они делать обязаны. Возникают какие-то конфликты, но конфликты локальные. Буквально на этой неделе у нас был конфликт с ремонтниками, которые просто не хотели выполнять свою работу, и над которыми приходилось стоять. Они всячески отлынивали от этого дела, я им обещал, что сделаю все, чтобы срезать им премию по итогам месяца. Но это не массовое явление.
Люди, которые работают на сделке, понимают, что они поставлены в те условия, когда они должны просто заработать эти деньги. И я им помогаю. Поскольку я им помогаю, то и отношение вполне нормальные. Я мастером работал только на этом предприятии. На других предприятиях как было: на фотофабрике отношения с мастерами тоже были нормальные, работали в одной связке и подменить могли друг друга. На рубероидном заводе – там был пьющий коллектив. С пьющим коллективом работать сложно. Мастер у нас на оборудовании работать не умел и не хотел, не было у него такой потребности. И мы к нему относились так – постольку-поскольку. Лишь бы не мешал. Могли его послать открытым текстом.
У меня не было таких инцидентов. Меня никто не пошлет. Во-первых, не за что. Во-вторых, получит симметричный ответ. К диалогу я готов. Чем смогу помогу всегда, чем не смогу, объясню, почему этого сделать нельзя.
Был, как я говорил, прецедент, в 80-х годах, когда мастера рабочие пытались утопить в бочке с серной кислотой. Но мастер с ними пил. Контингент такой отчаянный. Что-то не поделили.
Тут я избавлен от такой возможности. И горловины теперь стали меньше на бочках с серной кислотой и туда уже не засунешь так просто. Я с аппаратчиками общий язык нахожу гораздо проще, чем с высшим руководством.
По специфике самой работы что ещё можно сказать. Если ты технику безопасности соблюдаешь, то это залог того, что ты останешься жив и здоров. А людям лень зачастую. Лень одеть респиратор, средства защиты, перчатки. Приходится шпынять постоянно.
– Это оттого, что у них не хватает знаний, какие последствия это может вызвать или на авось, что обойдется?
– На авось конечно. Я рассказываю красочные истории, которые были в моей практике. Бесполезно. Пока не заставишь, пока не отстранишь от работы… А опасности – они рядом. Это падение с высоты, движущиеся механизмы, электричество, серная кислота, соляная кислота, удушающие пары, разъедающие, всё, что угодно. Я для себя четко понял – если соблюдаешь, то
твоя выживаемость на производстве повышается в разы.
– А несчастные случаи в твоей практике ты наблюдал?
– Были, были несчастные случаи. Аппаратчик, мой подчиненный, упал с высоты. Выжил, да. Сейчас работает. Но мне хватило впечатлений. Затаскал технадзор, комиссия по охране труда. Кстати, опять-таки, возвращаясь к вопросу о знаниях. В Москве есть организация, которая занимается охраной труда – инспекция по охране труда. Где есть круглосуточный телефон, и, если туда звонить, они оперативно реагируют на разные сигналы. Советом помогут, и на место приедут
по сигналу. Эти вопросы и проблемы – они решаемы. Просто у людей нет представления о том, что можно позвонить, сказать, и комиссия приедет и решит вопрос. Другое дело, что работодатель впоследствии создаст тебе такие условия, что уйдешь с этой работы.
– Это уже задача не трудовой инспекции, а профсоюза…
– Если он есть. В лучшем случае, это зачатки советских профсоюзов, которые только могут дать тебе путевку – и все. Всё по отраслям. Вот по химической отрасли я могу тебе сказать, что нигде не было этих профсоюзов, нет их и сейчас.
– А аппаратчик, с которым произошел несчастный случай, он вернулся?
– Да. Он вернулся.
– Его отношение к технике безопасности изменилось?
– Нет, по большому счету. Мне приходилось впоследствии снимать его с той же высоты. После несчастного случая. Я там стал выполнять одну из задач, он полез мне помогать. Я говорю: «Коля, вернись на место». Вернулся.
Человек на рубероидном работал с эпилепсией, которого бил припадок. Все это как бы знали, но уволили его после того, как у него случился припадок в цехе. Причем до этого этот человек по пьяни попал под валы намоточной машины и ему голову пробило. 99 случаев несчастных – человеческий фактор и нарушение техники безопасности.
– Такой вопрос – сейчас существует тенденция, она давно наметилась и фактически претворена в жизнь: вывозить индустрию из Москвы. Фактически из индустрии остается только транспорт. Как ты думаешь, в такой ситуации – а зачем нужна Москва? Чем она должна заниматься, ее роль в жизни нации и страны? Вообще нужна ли?
– Здесь вообще вопрос риторический. Я москвич и скажу, что нужна, я в этом городе живу. Я очень негативно отношусь к тому, что производство вывозится, выходит из Москвы. Хотя я считаю, то, что мой завод находится в черте Москвы – это непорядок. Потому что в случае каких-то катаклизмов – мало не покажется. Что такое соляная кислота и как она действует на организм, я
знаю на личном опыте очень хорошо.
Выводя предприятия из Москвы, мы лишаемся, можно так сказать, одного из жизненно важных и годами сформировавшегося элемента большого города. Мы лишаемся трудовой Москвы. Рабочего класса. Будет утрачен баланс. Если раньше этот баланс был: Москва она была и студенческая и трудовая, интеллигенция и медицина были развиты (она и сейчас как бы развита,
количество больниц не уменьшилось, а наоборот, частных клиник еще и увеличилось), то теперь баланс будет нарушен. Я считаю, что это очень плохо. Нет притока новых людей. Быть рабочим немодно. Те люди, которые сейчас являются рабочим классом – пройдет десять лет, они уйдут на пенсию, в силу естественных причин прекратят свою жизнь. И мне конечно на это очень тяжело
смотреть и неприятно. Потому что я десять лет своей жизни посвятил работе на производственных предприятиях города Москвы, и когда то, чем мне нравится заниматься, то, что делаю с удовольствием, планомерно выживается – меня это очень здорово напрягает. Хотя зачастую любимым делом приходится заниматься в убыток. Я понимаю, что, работая в других отраслях, я бы зарабатывал больше. Поэтому очень хочется узнать, как все-таки уровень доходов обычного человека на западе соотносится с уровнем жизни. Насколько этим выгодно заниматься, допустим, в Германии. Это у нас в стране такой дисбаланс большой? Сейчас мне невыгодно работать на заводе…
– Но хочется…
– Хочется конечно. В офис не хочется совсем. Я попробовал, мне не понравилось. Причем, я технологом офисным работал, не просто в конторе сидел, а ездил по предприятиям как представитель заказчика.
Я не исключаю, что мне придется оставить работу на производстве. Денег больших здесь не заработаешь, отрасль переживает не лучшие времена. Но буду тянуть до последнего. Потому что, не смотря на все проблемы – я занимаюсь любимым делом. Я смотрю на своих ровесников – многие реально запаренные по поводу своей работы. Люди занимаются тем, чем заниматься не хотят, хоть и деньги нормальные зарабатывают. Но мне как-то жить в согласии с собой важнее, пусть и небогато. Да и экстрим производственный постоянно в тонусе держит; кто-то с парашютом прыгает, а я в реактор спускаюсь. Ну и, к тому же, я еще в школе знал, как мне делать в дальнейшем. Так вот и живу. И работаю.
Made on
Tilda